Путь:

Театр кукол им. А.К. Брахмана

Волосы на лизы чайкиной: краска для ресниц и бровей, краска ресниц услуги.
Между гильотиной и Атлантидой

Чеховский фестиваль произвел сенсацию, показав «Эоннагату» Робера Лепажа

В пушкинских записях седая чудаковатая барыня признается: на том свете первым делом спросит у Господа — мужчиной или девицей был шевалье д’Эон? Вопрос явно жег даму лет шестьдесят: со времен Елизаветы II, когда д’Эон мелькнул в Петербурге. И ближе Царствия Небесного найти ответ она не надеялась.

Вот шевалье д’Эон — он же мадемуазель д’Эон, скромная чтица в Зимнем дворце… она же драгунский капитан… он же посланник Людовика XV в Лондоне… он же резидент Франции в России и в Англии … он же престарелая бедствующая дама — и стал(а) героем спектакля Робера Лепажа «Эоннагата».

Полуторачасовое действо поставлено в 2009-м. У канадского режиссера, живого классика мирового театра, — достойные соавторы: хореограф Рассел Малифант, дизайнер Александр МакКуин (здесь — художник по костюмам) и Сильви Гиллем — звезда Гранд-опера и Ковент-Гардена, для которой создавали и ставили балеты Джером Роббинс, Уильям Форсайт, Морис Бежар, Роберт Уилсон, Матс Эк.

Сильви Гиллем впервые вышла на драматическую сцену. Рассел Малифант и сам Лепаж играют вместе с ней. Именно в роли д’Эона заняты все трое.

Ширмы в глубине сцены кадрируют каждый миг, как картину волшебного фонаря. В серебряном блеске грозы сверкает рыцарский клинок шевалье — не шпага, а самурайский меч, старояпонская катана. На ходулях, прикрытых золотым шелком кимоно, выходит колоссальная кукла-гейша, заламывает руки в смятении. Мужчина, спрятанный внутри куклы (изысканный театр Лепажа использует приемы старинного, площадного театра), борется с нею, высвобождается из нее, сбрасывает куклу, оставляет ее бездыханной грудой шелка. Раскосая фарфоровая маска гейши глядит в колосники слепыми глазами.

После «японских сцен» (они совершенно вне судьбы д’Эона!) у зрителя создается дикое ощущение… Но, возможно, это ощущение и есть истинный внутренний сюжет спектакля.

Потому что в «Эоннагате» не менее экзотичной, чем катаны, веера, кимоно, не менее завершенной в своей декоративности «иконой стиля» (притом — стиля, уже ушедшего в историю искусств!) кажется чудесная сцена в классной комнате XVIII века — с черными грифельными досками, пудреными париками, бантами на башмаках.

Такова же сцена конной прогулки в Гайд-парке. И фижмы кринолина. Почему-то предельно экзотичны клавесин и орган. И кафтан лондонского уличного сочинителя. И красный колпак парижской вязальщицы — из тех, что глазели на гильотину.

…Изгнанный Людовиком XVI из Франции во имя благопристойности (уж очень странные слухи ходили о шевалье) исторический д’Эон избежал гильотины. Но кажется, Лепажу нужен и этот сюжетный поворот, чтобы показать в волшебном фонаре ширм еще один слайд курса «История культуры». Вот так в этом мире выглядели учитель и ученик. Так — спор дипломатов. Так — флирт. Так — бунт. Так — тюремная камера.

Тени символов европейской культуры, целое царство теней можно прочитать в отточенных мизансценах. И прекрасная завершенность, чужеродность, отдаленность, музейность «старой Европы» сквозит в каждой живой картине «Эоннагаты».

Между миром шевалье и нами — вроде как наследниками и потомками — уже пролегла незримая, но все же очень четкая черта. И не зря короткий спектакль совершенен в каждом движении так, как живой театр живой культуры совершенен никогда не бывает.

Вот и кажется: сидишь где-то на мраморных скамьях Атлантиды. Смотришь ее последнее и высшее, высшее и последнее творение. А за кулисами уже шумят воды.

Андрогинность д’Эона, мучительное раздвоение между мужским и женским началом, его творческое, рыцарское, деятельное и абсолютное одиночество — идеальный фон для живых картин мертвого мира. «За невозможностью открыться ни мужчине, ни женщине, — я советуюсь лишь с Богом и дьяволом», — писал шевалье. Блестящая строка забытого мемуариста прочерчивает спектакль Лепажа еще одной серебряной вспышкой. (И как же богат был покойный «старый мир», если легко терял в хронологической пыли, в архивном гумусе XVIII века таких стилистов — с такими немыслимыми судьбами…)

Создание, сыгранное Сильви Гиллем, — скорее женщина, выбравшая путь мужчины, чем мальчик-авантюрист в женских фижмах. Существо со светлой стрижкой «паж» — пылкое, хрупкое, неистовое, сверкающее, как стальной клинок. Не человек, но эльф чести.

И в целом — это абсолютно одинокое существо так же современно, как его стрижка.

…В финале — два клювокрылых жреца, два хирурга в мантиях, две бестии с полотен Босха, две сущности д’Эона, мужская и женская, приближаются к мертвому телу шевалье, чтобы произвести вскрытие — и наконец определить его половую принадлежность. И отступают от тела в ужасе. И расходятся все дальше — без слова, без вздоха, без оклика.

И пятятся порознь — каждый в свою, правую или левую, мужскую или женскую кулису. Каждый в свою, мужскую или женскую тьму.