Путь:

Театр кукол им. А.К. Брахмана

Стыдно, стыдно перед ханом Кончаком

В Новой Опере поставили «Князя Игоря», объявив в анонсе, что театр обратился к «патриотической опере Бородина». Видимо, это был какой-то чисто маркетинговый ход, потому что назвать спектакль режиссера Юрия Александрова, художника Вячеслава Окунева и дирижера Евгения Самойлова патриотическим, может только человек с весьма своеобразным чувством юмора.

Юрий Александров – известный вивисектор и опытный экзекутор классики. Его Виолетта Валери («Травиата» Верди») обслуживает дальнобойщиков на трассе, а Неморино («Любовный напиток» Доницетти) курит беломор; в его «Пиковой даме» на бал приходит Сталин, а в «Дон Жуане» арии поются под громкое сморкание. Но все это было как-то мелко по сравнению с тем месседжем, который режиссер в компании с дирижером и художником вывалили на изумленных зрителей, пришедших послушать «патриотическую оперу» под названием «Князь Игорь».

Путивль по версии Александрова и Окунева выглядит занюханным городишкой с обшарпанными стенами красного кирпича. Народ, собравшийся для прославления князя – сплошь люмпены и оборванцы, залетевшие сюда из другой оперы – сцены под Кромами из «Бориса Годунова» Мусоргского. Они устраивают мордобой и поют величальную песню из-под пинка бравых дружинников. Князь Игорь является народу в состоянии алкогольного опьянения и с трудом держится на ногах, ухватившись за древко знамени. Ярославна не лучше – она выходит проститься с князем простоволосая, в домашней рубахе с младенцем на руках. Ключевая сцена – солнечное затмение. Конечно, это дурной знак – не ходить бы тебе, Игорь, войной на половцев, а сдаться бы им по-хорошему. Но затуманенные пьянством мозги незадачливого русского князька намек небес не оценили. Александров дает Игорю еще один шанс, чтобы просчитать ситуацию, уже от себя – не от авторов сюжета. Он выводит на сцену многозначительного старца с клюкой в форме вопросительного знака. Игорь испрашивает у старца благословения (жестами, разумеется, ибо в либретто ничего такого не предусмотрено). Старец отрицательно машет головой. Но и тут неуемный князь не отказывается от своей авантюры и отправляется в поход, оставляя за собой непрекращающееся мордобитие среди быдла, коим представлен русский народ. Как говорится, каков поп, таков и приход.

Только после этого многообещающего пролога возникает увертюра. Сыграна она под стать происходящему на сцене: грубо, нестройно, бестолково. Стало совершенно очевидно, что оркестранты во главе с маэстро Самойловым столь же смутно представляют себе стилистику русской оперы, сколь смутно господин Александров трактует идею патриотизма. Впрочем, здесь я не права. Трактовка вполне ясна. И особенно четко идейная позиция режиссера проявилась в последующих картинах.

Половецкий стан резко контрастирует с убожеством Путивля: здесь и роскошные шатры, инкрустированные самоцветами, и эротичные восточные туалеты, и немыслимая по масштабам колесница Кончака. Ничтожность князя Игоря раскрывается в сцене с половцами в полной мере. И как Анджей Белецкий (исполнитель партии Игоря) ни тщится исполнить знаменитую арию «О дайте, дайте мне свободу» с той степенью героизма и драматизма, которые имел в виду Бородин, стараниями режиссера она выходит истеричной и жалкой. А уж как появился Кончак (Андрей Фетисов), Игорь «надрался в стельку» – и давай плясать вместе с недавними врагами на потеху хану и его войску. Вновь явился старец, укоризненно качающий головой, дескать: стыдно, стыдно перед ханом Кончаком и за князей наших спившихся, и за народишко паскудный, а заодно и за Ярославну (Галина Бадиковская), которая в финале оперы превратилась в бомжиху и истошно — гулко, с немыслимым качанием голоса — исполнила свой Плач на унылом погосте в сопровождении танцевальной группы, состоящей то ли из призраков то ли из утопленниц.

Опера заканчивается тихим хором, на фоне которого поседевший, измученный и обессиленный Игорь кидается в объятья столько же расхристанной жены. А в очередной раз появившийся старец ставит свое клюкой вопросительный знак, типа: куда несешься, Русь? Впрочем, авторам постановки ответ известен: да, да, именно туда, куда вы подумали. Вот такая патриотическая опера получилась.

Впрочем, к гражданской позиции постановщиков претензий нет и быть не может. Каждый волен выбирать идеологическую платформу и отстаивать ее, используя свои профессиональные возможности. Не любите вы свою родину, презираете ее, стыдитесь – дело ваше. Только вот по какому праву для самовыражения используется текст, созданный его авторами с совершенно другой интенцией? Не просто с другой, а с противоположной? Когда в конце 18 века было то ли обнаружено Мусиным-Пушкиным, то ли написано им же в творческом соавторстве с лучшими умами той эпохи (существуют разные мнения на сей счет) «Слово о полку Игореве», этот историко-литературный источник служил важнейшим фактором становления самостийности русского национального сознания. Когда Бородин писал оперу «Князь Игорь», он, как и его соратники по «Могучей кучке» во главе со Стасовым, руководствовался той же мотивацией – созданием художественного произведения, возвышающего национальное самосознание. Заодно выполнил еще одну миссию, сугубо художественную – сделал огромный вклад в становление русской национальной оперной традиции.

Миссия постановщиков из Новой Оперы диаметрально противоположна. Они не только навязывают классическому произведению чуждый ему смысл, но еще и ломают эстетическую природу русской оперы как жанра. Вероятно, это тоже часть режиссерской концепции. Потому что иначе невозможно объяснить ту безграмотность и неряшливость, которые демонстрирует оркестр, дирижер и некоторые солисты. Загадочен язык, на котором исполняется опера – ни одного слова разобрать невозможно. Нестройны ансамбли. Примитивна режиссура, построенная на нарочитых оперных штампах с воздеванием рук, осенением себя крестным знамением и коленопреклонениями. Такое впечатление, что постановщикам стыдно и за Бородина—композитора и либреттиста, написавшего нелепицу, которую им теперь приходится улучшать и исправлять. Но если это так, почему же не выбрать для своих экзерсисов другое сочинение, адекватное замыслу? Современное, наконец? Мало ли композиторов, которым так хочется оперу написать? Они и напишут про сегодняшний день: про пьяного президента, про Чечню, про потерю Россией статуса супердержавы…

Тема эта не нова. Не так давно Эймунтас Някрошюс распял в Большом театре «Сказание о невидимом граде Китеже», превратив русский оперный шедевр в скучный формальный перформанс. Поглумились над русской оперой и другие режиссеры – Валерий Фокин («Пиковая дама», ГАБТ), Дмитрий Черняков («Евгений Онегин», там же). Список можно продолжить. И ничего бы в этом страшного не было – в Европе происходит то же самое, и в Италии можно увидеть такие интерпретации Верди, что мама, не горюй. Разница в том, что в нашем оперном театре почти нет альтернативы этим «новациям». Нет эстетического контекста, нет художественных эталонов, нет системы координат, в которую трэш, подобный спектаклю Новой Оперы, вкатился бы на мгновение и тут же выкатился, именно как трэш, но вовсе не как долгожданная постановка патриотической оперы Бородина.

Есть идея, которая, сильно возбудит либералов от искусства. Предвкушаю визги: вы цензуру хотите ввести!!! Нет не цензуру. А некую общественную организацию подобную Архнадзору, следящему за сохранностью памятников архитектуры. Пусть этот, скажем, «Артнадзор» выдает театрам охранные обязательства на классические русские оперы, которые они собираются ставить. И если какому-нибудь режиссеру сильно захочется похулиганить с национальным достоянием, ответственность за это должен нести театр, заказавший ему постановку.