Путь:

Театр кукол им. А.К. Брахмана

Лицедеи без границ

Ромео Кастеллуччи и Филипп Жанти на Х Чеховском фестивале

После «Бури», шекспировской сказки, отчаянно обрусевшей в постановке англичанина Деклана Доннеллана, — на Чеховском фестивале идут «Проект J. О концепции Лика Сына Божьего» Ромео Кастеллуччи и «Неподвижные пассажиры» Филиппа Жанти. Оба спектакля, итальянский и французский, подчеркивают одну из главных функций Чехфеста: расширять само представление театрального сообщества и российского зрителя о том, что есть театр. Где его границы.
То есть в «случае Жанти» — расширять. А в «случае Кастеллуччи» — взламывать.

Нарушим последовательность афиш: начнем с «Неподвижных пассажиров» Жанти. Переработанный и дополненный вариант спектакля 1990-х Voyageur immobile (он шел и у нас на Чеховском фестивале) сделан — как и иные пластические притчи Жанти — «в режиме сна». Легендарный кукольник 1970-х, Жанти в равной мере играет с объектами, субстанциями, светом, цветом — и с пластичной, по-цирковому выразительной труппой.

Кто тут, собственно, главный герой? Девять мимов? У них есть отдельные реплики, но главный язык актеров Compagnie Philippe Genty — эсперанто (или протоязык) тела. Или волны пластики, преображенные в океаны, реки, фонтаны, в глоток воды из бутылки? Или зеркальная камера обскура, в черноте которой тренированные тела мимов кажутся плотью зародышей — и сам человек струится, как песок в часах, перетекает из возраста в возраст, из старости в утробное состояние?

Или главная героиня тут — крафтовая бумага? Пожалуй, она: упаковочный пергамент в руках актеров становится барханами пустыни, пеленами мумий, клочьями монашеских риз, крыльями геральдического птеродактиля, ловко свернутого из бумаги.

Кораблекрушение, пограничный контроль, ход каравана через Сахару, огни мегаполиса, паника на бирже, скорбь, похоть, спасение утопающих и взаимоистребление племен — все мелькает в сценическом сне. Предмет сечет предмет. Утопающие путешественники уходят в волны — и розовые венки встают над ними арками. Визуальный театр то теряет, то находит нить притчи, юродивого травелога. Но красив — на редкость.

«Случай Кастеллуччи» много сложнее. Самый известный сегодня драматический режиссер Италии, лауреат премии «Новая театральная реальность», директор театрального раздела Венецианской биеннале-2005, арт-директор Авиньона-2008 (там Кастеллуччи представил трилогию «Ад. Чистилище. Рай» — свою интерпретацию Данте), известен как испытатель на прочность традиционных театральных форм. Как правило — методом направленного взрыва.

Его «Проект J. О концепции Лика Сына Божьего» — первая часть огромного проекта. В основе — книга, еще более мощная, чем «Божественная комедия». Эхо этой книги. Присутствие этой книги в каждом из нас.

В предельно простом спектакле «J» небесная тема явлена на очень земном материале.

…Задник — лик Христа, гигантская репродукция полотна Антонелло да Мессина. На сцене — белая «среднеевропейская» комната. Чистенькая, как выгородка IKEA. Сын лет сорока — при полном менеджерском параде. И респектабельный престарелый отец.

«Ходунок» маячит в глубине комнаты. Отец, как вскоре выясняется, — в памперсе для больных. Содержимое памперса просачивается коричневым пятном на белый диван.

Сын, закинув на спину галстук, завернув крахмальные рукава, моет и переодевает отца. С бесконечным терпением и любовью. В режиме реального времени. Без ширм. На сцене. Запах идет в зал, подтверждая: никакого реквизита, всё без обмана.

Нового памперса хватает на три минуты. Сын снова моет, переодевает отца. Они медленно движутся — с дивана в инвалидное кресло… с явным усилием — на кровать.

Недержание продолжается. Запах все сильнее. На белом полу — грязные ошметки болезни. Лик Христа смотрит на них. Заповедь «Чти отца твоего» проходит экзистенциальную проверочку в самой жесткой форме. Впрочем: это знакомо каждой второй семье…

И лощеный среднеевропейский менеджер выдерживает эту проверку. Раз. Два. Три. И пять… Отец плачет от стыда. Терпение и любовь сына — на пределе, на грани взрыва.

…Эпатаж? Конечно. Провокация? Несомненно. Театр ли это? Ответа у меня нет.

Но человек пять зрителей (и это были очень разные люди) сказали после спектакля одно и то же: «Очень трудно смотреть. Все время думаешь, как сам ухаживал за своими».

В «J» Кастеллуччи нет цинизма. Просто — еще раз — пятая заповедь в режиме реального времени, на наших глазах, испытана тем, чем ее часто испытывает жизнь.

В финале — отец и сын покидают сцену. Во мгле, пронизанной неоном, за огромным ликом Христа скользят черные фигуры пяти акробатов. И как неоновая реклама в небе мегаполиса, по лику мерцают и вспыхивают слова: You are (not) my shepherd: «Ты мой… (не) мой пастырь». Потом корчи человеческих фигур рвут полотно в клочья.

После спектакля режиссер дал свой комментарий к нему. Сдержанный и тщательно выстроенный.