Путь:

Театр кукол им. А.К. Брахмана

Сонеты на Большой Дмитровке

В Музыкальном театре поставили балет о путешествии во времени

При открытии занавеса первое, что мы видим,— мужчины и женщины в телесных трико идут от авансцены к заднику, удаляются от нас. Сегодня у них эта «как бы никакая» одежда, обозначающая отсутствие всякой одежды вообще. Они отправляются в прошлое— в испанский «золотой век», в век шестнадцатый; в Музыкальном театре впервые танцуют балет Начо Дуато Por vos muero («За вас приемлю смерть»).

Самый известный на сегодняшний день испанский хореограф, в прошлом году расплевавшийся с местным министерством культуры и принявший предложение Михайловского театра о работе в Петербурге, поставил этот балет пятнадцать лет назад. Тогда история его испанской труппы (ныне покинутой) только начиналась— после работы в Нидерландах и долгого отсутствия на родине хореограф возвратился домой. И ему захотелось сделать что-то сугубо испанское, но при этом не имеющее отношения к привычному туристическому образу родной страны— ни к фламенко, ни к корриде, ни к футболу. И он взял музыку XV-XVI веков, соединил ее с поэзией Гарсиласо де ла Веги (автор звучных сонетов, обитавший в том же шестнадцатом столетии; стихотворения идут по трансляции, чередуясь с музыкальными фрагментами)— и сотворил вот этот балет, в котором сегодняшняя (всегдашняя) жизнь Испании всматривается в легендарные времена.

Через несколько мгновений на артистах уже не трико, но наряды, напоминающие об исторических костюмах. Всего лишь напоминающие— то вздутыми у плеч мужскими рукавами, то длинными (почти до полу) женскими юбками. Никаких точных отсылок— ведь речь идет не о том, «как это было», а о том, что «вчера и сегодня— отличия несущественны, главное не меняется».

Какие бы века ни были на земле, влюбленные парочки не замечают окружающих— и три дуэта, в которых женщины плавятся, ластятся, тают в руках мужчин и при этом опираются на них со стопроцентной уверенностью (буквально— как за каменной стеной), существуют каждый в своей вселенной, хоть и на одной сцене. Что бы ни говорил календарь— женщины в отсутствие мужчин могут пошутить погромче, двинуться поразмашистее, лихо посоревноваться в том, кто шикарнее прыгнет, швырнув две ноги назад (не надо задумываться, как это выглядит со стороны,— они свободны). И во все времена найдется девушка, ловко флиртующая с двумя кавалерами сразу,— впрочем, ни один из них явно не считает ее своей великой любовью, это все игры-игрушки, развлечения— и пластика тут осознанно кукольная.

Но все это, несомненно, Испания и, безусловно, отсылка к шестнадцатому веку: и промелькивающий намек реверанса, и на секунду изогнувшаяся галантно рука, и обозначенная горделивая осанка кавалеров. В печальной предфинальной сцене (когда звучит стихотворение, оплакивающее даму, покинувшую этот мир) деталей становится больше: мужчины в плащах выносят на сцену кадильницы с курящимся ладаном. Ладан, надо сказать, изрядно пахнет, и зрителям, страдающим аллергией, лучше не покупать билеты в первые ряды партера— но именно это самое ощутимое «возвращение» в давнее время готовит публику к контрастному финалу, в котором путешествие завершится.

Снова серия любовных дуэтов— но уже в трико, круг замкнулся. Испания остается Испанией и любовь остается любовью, в любых нарядах и декорациях (а также вовсе без них). Эту элементарнейшую мысль мог превратить в дивной красоты танцы только человек потрясающе талантливый— и потрясающе пятнадцать лет назад счастливый. О том, что чувствует Дуато сегодня, мы узнаем через две с половиной недели, когда в Михайловском театре выйдет его свеженькая премьера, одноактная «Прелюдия», поставленная на музыку Генделя, Бетховена и Бриттена.