Путь:

Театр кукол им. А.К. Брахмана

Сюжет о мальчиках Карамазовых

“Брат Иван Федорович”. “Студия театрального искусства”

Сергей Женовач и его питомцы второй раз обращаются к роману Ф.М.Достоевского “Братья Карамазовы”. Первый раз это были знаменитые “Мальчики”. Спектакль, созданный еще на курсе в РАТИ, стал событием; все интересующиеся театром успели его посмотреть – кто еще в институтской аудитории, а кто уже на театральных площадках, где играли “женовачи” до обретения своего здания. Сергей Женовач тогда выбрал из огромного романа историю семейства Снегиревых, и мальчики-студенты были мальчиками Достоевского практически без всякого возрастного и психологического “зазора”. Нет, они, конечно, играли не самих себя, Женовач всегда учит именно театру, пусть негромкому, не агрессивному в приемах, а, напротив, сугубо сосредоточенному на человеческой составляющей, но процесс “присвоения” чужих обстоятельств и чужого характера у него всегда есть, и этот процесс интересен и глубок. А все же то был хоть и абсолютно “достоевский”, но локальный сюжет; до инфернальных бездн Ивана, до трагической, “забубенной” широты Мити и тихой, уверенной праведности Алеши Снегиревым было еще далеко. Мальчики брали искренностью, чистой достоверностью, и это воспринималось, как настоящая родниковая вода.

Нынче же в СТИ те, кто давно оставил позади студенчество и стал одной из самых привлекательных и любимых зрителями трупп столицы, играют 11-ю главу романа, ту, в которой стягиваются в чудовищный узел все перипетии и все его трагические философские вопросы. Один день в преддверии суда над Митей Карамазовым, обвиняемым в убийстве отца, вмещает важнейшие диалоги: Грушеньки с Алешей, Алеши с Митей, Алеши с Иваном, Ивана со Смердяковым. Появляются тут и Лиза Хохлакова, и ее мать, и Катерина Ивановна, и, конечно, двойник Ивана, его дьявольское наваждение.

Внимание сосредоточено именно на диалогах. Художник Александр Боровский одевает героев в черное и помещает их в пространство, напоминающее и храм, и зал суда. Здесь, на простых скамьях, совершаются встречи, а рядом сидят остальные, безмолвные, повернутые спинами к зрителю, лицами – вперед, в неведомую до срока глубину сцены, погруженную в темноту. В финале глубина откроется – там высветятся стол и пустые судейские стулья, и станет совершенно ясно, что это не просто зал судебных заседаний города Скотопригоньевска, но – забирай выше, Божий суд.

Предваряя премьеру, режиссер напоминает, что герои Достоевского молоды, им нет еще 30 лет, а играют их, как правило, куда более зрелые артисты. У него же и братья, и Грушенька, и Катерина Ивановна, и Смердяков воплощаются практически сверстниками.

В этом есть безусловная правда, та самая, которая обычно отличает особый стиль женовачей: ни наигрыша, ни пафоса, ни притворства в этом театре генетически не заведено. Они не прикидываются Карамазовыми и Смердяковыми, они просто вобрали их в себя и в данный момент ими пребывают. Спектакль аскетичен по форме и демократичен по способу актерского существования. Разве что скороговорка старшей Хохлаковой, выдающая ее редкостную простодушную глупость, имеет налет прелестной легкой театральности – Ольга Оззолапиня в этой роли очень хороша. Или Мария Шашлова – Грушенька чуть сильнее, чем это бывает в обыденности, педалирует обращение “Алеша”, будто, находясь в предельном смятении чувств, хватается за его имя как за соломинку. Шашлова играет искренно и точно, но ни загадочного шарма Грушеньки Достоевского, ни таящейся в той пагубной силы в актрисе нет и в помине. Очень симпатичен Алеша – Александр Прошин, простой, открытый, исключительно надежный, но в нем совсем не чувствуется той святости, которую в романе отмечали едва ли не все, кто с ним соприкасался. Митя Александра Обласова вряд ли мог бы сказать свою знаменитую фразу “Широк человек, я бы сузил”, в нем нет ни широты, ни удали, ни взрывного, губительного темперамента – просто хороший парень, принявший тяжкие обстоятельства как должное. Безусловная удача – Смердяков – Сергей Аброскин, который с обезоруживающей откровенностью, с каким-то простодушным упоением рассказывает Ивану о подробностях убийства, а при этом долго и пристально вглядывается в собеседника: “Вы и есть убийца”.

А вот Игорь Лизенгевич, играющий заглавного героя, Ивана Карамазова, – случай особый. Из всех персонажей спектакля он – самый современный, он таков, будто только что пришел сюда с улицы. Иван – Лизенгевич диссонирует со всеми остальными, потому что в СТИ никогда не копируют современных интонаций, не пытаются делать из классики новую драму: напротив, упорно держат дистанцию. Но этот близок к нынешней молодой “бесовщине”, как никогда: груб, озлоблен и… примитивен. Представить его автором нелепой поэмки о Великом Инквизиторе куда сложнее, чем каким-нибудь активистом наших новоявленных “наци”. И даже его диалоги с “чертом”, которого тактично и умно играет Сергей Качанов, не увеличивают объема личности.

Цель нового высказывания СТИ ясна – играют про бесовщину, которая вновь носится в воздухе и отравляет его. Этим спектаклем женовачи, как никогда прежде, почти впрямую реагируют на современное состояние умов. При этом размышляют в своем духе: вот вам история про обычных людей, потерявших в душе Бога, и вот как такие истории заканчиваются. Точность, искренность и убежденность, отточенный стиль и ясная мораль делают спектакль обаятельным. Но люди Достоевского все же не так обычны. Они скорее – персонифицированные боль, страх и страсть гениального автора, люди как концентраты мучительной мысли, с помощью которых он задавал вопросы такого головокружительного масштаба и такой сокрушительной остроты, что до сих пор захватывает дух.

Спектакль СТИ с этим масштабом не справляется и как будто даже не пытается к нему примериться. Он звучит как сюжет для небольшого рассказа, честно и правдиво освоенный вчерашними студентами.