Путь:

Театр кукол им. А.К. Брахмана

Поэма экстаза

«Чайка» Юрия Бутусова в «Сатириконе»

В «Сатириконе» никогда не ставили Чехова, интуитивно избегая как традиционной прекраснодушной поэтичности, так и современного пессимизма безнадежных диагнозов, поставленных доктором Антоном Павловичем. И вдруг здесь взлетела «Чайка», похожая на какой-то безудержный, безбашенный джем-сейшн, который нет сил прервать, потому что ничего подобного его исполнители до сих пор не испытывали.

Ее главным нервом, ее «мировой душой» становится сам Юрий Бутусов, который (несмотря на свое недавнее назначение худруком Театра им. Ленсовета) будет приезжать на каждый спектакль, чтобы венчать все четыре акта своим эсхатологическим танцем-криком, на который и смотреть больно, и оторваться невозможно.

Его «Чайка» посвящена актрисе Валентине Караваевой, пережившей в молодости триумф и трагедию – грандиозный успех фильма «Машенька» и автомобильную катастрофу, изуродовавшую ее лицо. Озвучивая зарубежных кинодив, она из года в год играла дома, перед любительской кинокамерой «Чайку», в которой тоже успела блеснуть в театре – всего несколько раз.

Бутусов посвящает свой спектакль театру – чудовищу, которое пожирает людей, их души и возможность счастья, давая взамен знание того, что не знает никто другой.

Его «Чайка» играется точно на обломках мира, пережившего катастрофу. Валяются автомобильные шины, торчат кресты в ожидании верующих, готовых их нести, свисают канаты: качели для полета или тяжкие путы – как повезет. Перед началом дорисовывается задник с «колдовским озером», рыбками и дядькой в митьковском духе, чтобы позже сгореть в огне треплевского отчаяния – именно здесь, в домашнем театрике, ему раз и навсегда подрезали крылья.

Актрисы, управляющие, доктора и беллетристы – все жизни в его «Чайке» – господа актеры. Жадные до ролей, которые они перехватывают друг у друга, точно не желая довольствоваться какой-то одной.

Жадные до славы и всех ее атрибутов (охапки цветов к ногам Заречной перед началом представления – репетиция этой славы). И до того, что больше любой славы, – полета, экстаза, прозрения. «Люди, львы, орлы и куропатки» – не просто пьеса Треплева, но формула этого экстаза, сыгранная Ниной (Агриппина Стеклова) как в последний раз. Ее буквально срывают с губ другие: например, доктор Дорн (Артем Осипов), точно пытаясь вернуть себе первозданное ощущение театра. Нина, сияя от счастья, идет на съеденье этому чудищу, принимая за музыку сфер его голодный рык, не замечая ничего вокруг, даже душевной гибели Треплева (Тимофей Трибунцев), чья голова наглухо замотана веревкой.

Бутусовский спектакль похож на бурную реку, взломавшую лед. Уложить самую исповедальную чеховскую пьесу в прокрустово ложе любой, пусть самой стройной, концепции невозможно – так же, как и обуздать эту реку. Отдавшись на волю тому, что «свободно льется из души», он позволяет своей «Чайке» летать между исповедью и пародией, между актерами и персонажами, между совершенно противоречивыми трактовками одной и той же сцены.

По-собачьи преданный Медведенко (Антон Кузнецов) оборачивается цепным псом, получая команды: «Играть! Весело играть!» А затем возвращается на сцену этаким контуженным фриком Шамраевым с собачьим сердцем и парадоксальной для хамоватого управляющего тягой к театру, с его попавшими в западню синодальными певчими и прочими родственными душами.

Истомившаяся по любви Полина Андреевна (Лика Нифонтова) мягко и властно вторгается на территорию Аркадиной (Полина Райкина) – точно учит играть истинную страсть эту гламурную даму, так увлекшуюся острым рисунком, безупречным видом звезды и спасительной иронией.

А красавица Маша (Марьяна Спивак) вдруг нежно обнимет виновницу всех своих несчастий Нину, поняв, что они сестры по несчастью любить без взаимности.

Стеб, детектив, психическая патология, нежнейшая лирика – каких только вариантов не придумано здесь для прощания Кости и Нины, которых играют все по очереди. А вот и самый страшный вариант – с располневшей, подурневшей Ниной, отданной на поругание всем елецким мужикам, с фанатичным блеском вместо былого сияния глаз, надорвавшейся под своим крестом. И все-таки Треплев, привязав руки-ноги к канатам, будет упрямо пытаться раскачаться, чтобы до последнего вздоха сохранить иллюзию полета.