Путь:

Театр кукол им. А.К. Брахмана

Не в свои сани не садись


"Дон Жуан" в Малом театре

«Дон Жуан» – одна из премьер Малого театра в этом сезоне. Поставил народный артист России Александр Клюквин, это его режиссерский дебют. По его воле «драмматическая поэма» Алексея Константиновича Толстого стала «музыкальной трагедией», правда, добавляет Клюквин в изданной к премьере газете, «музыкальный руководитель постановки Григорий Гоберник считает, что это неправильно. Может быть, остановимся на определениях «музыкальная драма» или «мистерия». В итоге в афише Малого к вполне традиционному, естественному для этой сцены русскому водевилю Каратыгина добавился, скажем без обиняков, русский мюзикл по Толстому. Почему нет? В штате Малого по-прежнему имеется свой оркестр, «грешно было им не воспользоваться». Воспользовались. Без греха, однако, не обошлось.

Пьеса Толстого – сложная, многословная, поднимает сразу все вопросы бытия, герой – не такой уж Дон Жуан, скорее – русский Фауст. В прологе есть реплика у озер и рек, у облаков, у пролетающих журавлей. Вот – цитата из монолога Сатаны: «Хотя не Слово я, зато я – все слова! Все двигаю собой, куда лишь сам ни двинусь; По математике я – минус, По философии – изнанка божества; Короче, я ничто; я жизни отрицанье; А как господь весь мир из ничего создал, То я тот самый матерьял, Который послужил для мирозданья. Клеветникам назло, прогресс во всем любя, Чтоб было что-нибудь, я в дар принес себя, Не пожалел отдать часть собственного теста, Чтоб вылепиться мог вселенной сложный шар; А так как быть нельзя, не занимая места, То в остальное он вошел, как в свой футляр. Когда вы, полные восторженной хвалою, Поднявши очи к небесам, Акафисты свои поете фистулою, Я к звонким вашим дишкантам – Фундаментальный бас». Монологи – за 200 строк! В одном из писем автор объяснился: «Это был случайный и невольный протест против практического направления нашей беллетристики». То есть пьеса его – непрактическая, абстрактная. Во многом. Но есть и живые диалоги:

Дон Жуан Я вспомнил... да, прости мне.. 
Донна Анна Что ты вспомнил? 
Дон Жуан Что ты меня не первого уж любишь. 
Донна Анна Как? Ты ревнуешь? 
Дон Жуан Дон Октавьо был Тобой любим.

Дон Жуан у Толстого – ревнивец! В другом месте герой говорит, почти буквально вторя пушкинской Татьяне: «Как я был слеп! Как счастье было близко!»

Очень сложная пьеса, требующая формальной изощренности. Впрочем, в недавнем прошлом в ее активе – удачная и одновременно масштабная постановка Виктора Шамирова в Театре Армии, когда многочисленные станки и лифты ходили туда-сюда, обнаруживая то бездны мрачные, то – пугающую высоту и все время – вселенский объем сцены, кажется, ни до того, ни после так подробно, так полно и не пригодившейся.

Пьеса, впрочем, может быть какой угодной, абстрактной, например. Игра актеров абстрактной быть не может. Абстрактное решение? Наверное, возможно. Но тогда ему необходимо иное оформление, без парада планет на заднике, без платформы-экрана в центре. Не Вселенная, а кооперативное кафе «Космос» эпохи первоначального накопления капитала, с космической чернотой по краям, взбитой, глядя на нее невооруженным глазом, строительной пеной. Без плащей с капюшонами, в которых теряются и путаются актеры, – короче говоря, без всего того, что соорудил на сцене художник из Екатеринбурга Сергей Александров. Без обиняков: с «живописной стороны» подобного ужаса в Малом театре мне видеть еще не доводилось.

В оправдание постановщика: эта пьеса – явно не для режиссерского дебюта, тем более она – не в развитие новых граней и возможностей Клюквина, которому для дебюта, думается, больше бы подошла какая-нибудь близкая ему история. Тот же Островский.

Но, можно предположить, Малому непременно захотелось иметь в афише мюзикл. Взяли – сделали. В «Дон Жуане» и поют, и танцуют (балетмейстер – пусть тоже отвечает за свою работу! – Людмила Парфенюк), музыку написал Эдуард Глейзер. Танцы ничем примечательным не запоминаются, но двигаются актеры легко, друг друга не задевая. Научены в школе.

О музыке. Необходимое отступление: многие, я в том числе, даже с симпатией относились всегда к тем своевременным нотам, которые сопровождают обычно спектакли Малого театра – это работа композитора Григория Гоберника. В «Дон Жуане» он обозначен музыкальным руководителем постановки, в которой – ни одной запоминающейся или, скажем так, имеющей лица не общее выраженье партии. Плюс капюшоны, плюс обтягивающие трико, точно все, наскоро накинув шелковые халатики, выскочили на сцену прямо из танцевального класса, – во всем какая-то пародийность, избыток серьеза обыкновенно означает, что актеры шутят. Но тут не шутят. В уже упомянутой газете композитор всерьез рассуждает, что в музыке едва намечен «легкий испанский колорит, но не более». Что же, прав – музыка «общегуманистическая», среднестатистическая.

Хорошо, хотя и немного, можно сказать об актерах. Не всех. Хороши те, кому, как написал когда-то поэт Левитанский, «замысел весь уже ясен и тема угадана». Виктор Низовой в роли Лепорелло, командор – Александр Ермаков... Легко красивым девушкам, им все можно простить. Труднее Сатане – Борису Невзорову, поскольку роль его у Толстого – эпизодическая, в результате сокращений и «склеек» в спектакле стала едва ли не главной. И – не спрятаться, не скрыться. Остается расправлять руки-крылья крестом – эту мизансцену, стоп-кадры в дверном проеме, у актеров-мужчин можно назвать ключевой и смыслообразующей. На все случаи жизни. И смерти.

Когда из-под могильной плиты полезли привидения, даже мне, нехристю, захотелось перекреститься. А плита! Это в бедных театрах – обыкновенные, картонные плиты. Тут по экранной поверхности надгробья бегают языки адского пламени, огоньки мельтешат, поскольку, по мнению многих, в современном искусстве ничто не стоит на месте. Непременно должно двигаться. И гореть. Синим пламенем.

Поют – не фальшивят.

Было бы что петь. У Островского в финале обычно повторяют выраженную в заголовке мысль. Не в свои сани не садись. Кстати – пьеса хорошая, в Малом сейчас не идет. Поставить бы.