Путь:

Театр кукол им. А.К. Брахмана

По ком воет пес?


“Ветер шумит в тополях”. Театр имени Евг.Вахтангова

Есть ли смысл ругать автора пьесы французского драматурга Жеральда Сиблейраса за то, что она, пьеса, – не уровня “Дяди Вани”, а он, автор, – не Чехов? Никакого смысла это занятие не имеет. Сочинения Сиблейраса весьма широко идут на сценах мира, и происходит это потому, что в них есть минимум три важных фактора успеха. Сиблейрас пишет человеческие истории, имеющие мелодраматический эффект. Делает он это по всем правилам хорошего коммерческого театра и с необходимой для современного сознания необременительной дозой интеллектуальной игры. В его пьесах есть бенефисные роли для хороших артистов.

Любой репертуарный театр, если только это не экспериментальная лаборатория, имеет логическое право на такой спектакль в своей афише. “Ветер шумит в тополях” – пьеса о трех стариках, ветеранах Первой мировой войны, живущих в доме инвалидов и мечтающих пойти в поход на соседний холм, где “тополя и ветер”. Одинокая старость с ее патологиями и чудачествами, с жаждой счастливых перемен, несмотря на реальное, возрастное отсутствие перспектив, “лебединые песни” на разные мотивы – вечный и беспроигрышный вариант зрительского интереса. “Соло для часов с боем”, “Дальше – тишина”, “Железный класс”, “Игра в джин”, “Старомодная комедия” – пьеса Сиблейраса в переводе Ирины Мягковой легко встраивается в этот ряд, хотя, как и все перечисленные, имеет свои немудрящие особенности. Тут главное отдавать себе отчет, что ставишь, и не предлагать пусть хороший, но эстрадный материал в оперно-симфоническом исполнении. Словом, не стрелять из пушек по воробьям.

Не столь давно эта пьеса была поставлена Константином Райкиным в “Сатириконе”, где роли стариков играют мужчины в полном расцвете сил: Денис Суханов, Григорий Сиятвинда и Максим Аверин. Нынче в Вахтанговском театре режиссер Римас Туминас в актерской части идет тем же маршрутом. У него в ролях ветеранов заняты Владимир Вдовиченков, Максим Суханов и Владимир Симонов. Но в “Сатириконе” история разворачивается в параметрах буффонады, что, с одной стороны, не мешает услышать человеческую драму, а с другой – не превращает происходящее в космическую трагедию.

У Туминаса, однако, пущены в ход такие усилия и умения (к собственно режиссерским добавлены сценографические – Адомаса Яцовскиса и музыкальные – Фаустаса Латенаса), какие обычно употреблялись по куда более серьезному драматургическому назначению. Пространство сцены менее всего напоминает веранду дома инвалидов, где происходит действие пьесы. Тут, скорее, врата на погост с серыми каменными плитами. Узкая белая полоска на заднике неуклонно расширяется в белый экран вечности. На него проецируется изображение туманной планеты, на его фоне “отлетают” в небытие мерцающие электрическим светом лампочки человеческих душ. Каменная статуя собаки тут мрачна и величественна, как сфинкс, и, пожалуй, страшна, как цербер. В финале истукан задирает в небо каменную морду и воет тоскливо и протяжно. А между тем собачий финал в пьесе Сиблейраса прописан даже специальной авторской ремаркой и имеет явно важное, не столько смысловое, сколько жанровое значение. Там сказано что-то вроде “собака оживает”.

Дело в том, что собравшиеся в поход на соседний холм старые, покалеченные и не совсем вменяемые вояки страшно разругались насчет этой самой собаки, изваяние которой украшает веранду. Один из них ее побаивается, полагая, что она шевелится. Другой же всерьез намерен тащить ее с собой в путешествие. А третий считает эту затею безумной. На самом-то деле и задуманный поход – столь же неосуществимая затея, ибо герои немощны и не в ладах с реальностью. Но когда даже собачья статуя в финале оживает, таким образом должен возникать мощный мелодраматический хеппи-энд, эдакие смех со слезой или слеза со смехом. А коль скоро она воет в смертной тоске, то дела совсем плохи. Так легкая, ловко скроенная трагикомедия окончательно превращается в трагедию бренности всего сущего.

Великолепное трио артистов в таких предлагаемых обстоятельствах обречено не в меру серьезничать. И тут Владимира Симонова – Рене не может выручить протезная нога, хотя артист и проделывает с ней ряд смешных эволюций. Максима Суханова – Фернана (его герой был ранен в голову и теперь периодически “отключается”) не спасают сомнамбулические состояния. А Владимира Вдовиченкова, чей Густав очень забиячлив и амбициозен, не в состоянии удержать поза маниакально гордой сосредоточенности. Материал дает повод для вкусной представленческой игры, но никак не тянет на мрачные философские обобщения, которыми грешит спектакль. Вероятно, поэтому артисты неизбежно скатываются в свои, привычные по другим спектаклям амплуа. Владимиру Симонову везет более других, он, в сущности, играет пародию на своего блистательного профессора Серебрякова в “Дяде Ване”, где специфический профессорский “артистизм” тоже был пародийного свойства. Максиму Суханову, наверное, легче всех, так как он предлагает еще один вариант зыбкого, лунатического состояния, а подобных состояний он много уже переиграл в спектаклях Владимира Мирзоева. Владимиру же Вдовиченкову, вероятно, сложнее всех. Поначалу его природная брутальность еще иронически работает на образ гордого и колючего Густава, но чем далее, тем труднее держать одну ноту, и артист скатывается в декламацию.

Беспроигрышная мелодраматическая канва пьесы Сиблейраса и ловкая дозировка комического, как ни крути, не требуют ни философских высот, ни психологических глубин, ни метафорических обобщений. Здесь бы вздохнуть неглубоко, но легко и пошутить с известной долей нежности и понимания. В крайнем случае, весело гавкнуть под занавес. И все это у талантливой постановочной команды с сильными вахтанговскими артистами вполне могло бы выйти. Но отчего-то захотелось повыть на луну.