Путь:

Театр кукол им. А.К. Брахмана

Яблоки против жести


“Меня убить хотели эти суки”. Театр “Эрмитаж”

Премьеру спектакля по роману Юрия Домбровского “Факультет ненужных вещей” Театр “Эрмитаж” сыграл в тот же день, когда “Табакерка” давала на сцене МХТ сочинение Натана Дубовицкого “Околоноля”. В одном театре Москвы разворачивалась история человека, в одиночку осилившего противостояние сталинской системе, а в другом царствовал текст одного из идеологов новой системы, и герой “благополучно” скатывался в мертвечину, которую сам же и насаждал. Пока общественность обсуждает, зачем было ставить “Околоноля” (за актуальность текста, из личных обязательств главы МХТ и “Табакерки” перед реальным, облеченным властью автором произведения или за какой другой надобностью?), четырехчасовой спектакль Михаила Левитина идет себе без шума. Хотя шума на сцене предостаточно, такова уж режиссерская манера главы “Эрмитажа”.

Проза Домбровского при всей ее убийственной фактуре нежна, читается легко, будто пьешь чистую воду. Спектакль Левитина тяжел, временами невыносимо громогласен и тягуч. И тем не менее доминанта в нем схвачена абсолютно точно. Нет, не про мерзости лагерной жизни и даже не про страшную систему, ломающую индивидуума, идет речь на сцене. А про то, как непредсказуемо тасуется карта человеческой судьбы, притом любой – и палача, и жертвы. Как поперек дьявольской системы могут сработать и факторы личного мужества, и простодушные людские чаяния, и слабости. Как сама жизнь с ее запахами и вкусами, ветрами и осадками, климатическими зонами и биологическими циклами корректирует мертвящие схемы. Левитина вслед за Домбровским интересует феномен жизнеспособности разума и воли в самых чудовищных предлагаемых обстоятельствах. И категорически не колышет психология ублюдков, совершающих ублюдочные действия. В его спектакле жертвами равно оказываются и братья-следователи Штерн и Нейман, и заключенный Зыбин, историк и археолог, арестованный из-за кражи кем-то ценных экспонатов с места раскопок. Причем все они жертвы не только энкавэдэшной системы, но собственных людских страстей и желаний. Интеллигент Зыбин, в общем-то, витает в облаках. “Я прежде всего – хранитель древностей. А они кто?” – искренне заявляет он о тех, кто держит его в застенке. Вот такие материи: вы, дескать, по сравнению с песком истории – пыль какая-то, и не возьмете, несчастные, в толк, что вы – пыль. Прекраснодушие сочетается в нем с каким-то мальчишеским мужеством. А вот не дам вам себя убить, сдачи дам, в морду тресну – и черт с ними, с последствиями. Собственно, вся эта прозрачная, лишенная хлипкой интеллигентской мути философия отражена в стихотворении Домбровского.

Меня убить хотели эти суки, 
Но я принес с рабочего двора 
Два новых навостренных топора. 
По всем законам лагерной науки…

Отсюда и название спектакля. И весь его основной пафос. Человек попал в энкавэдэшные объятия, но упорно давал в морду. Лежа, покалеченный, на грязном арестантском матрасе, вспоминал теплое море и жаркий песок древних курганов, прелестную возлюбленную вспоминал. Истаивая телом от добровольной голодовки, “пил” какое-то невидимое вино настоящей жизни и “заедал” его невидимыми яблоками. Вот так и выстоял. Освобождение из лагеря стало и наградой за стойкость, и непредсказуемой развязкой сценария под названием “жизнь”. А в этих сценариях роли на самом деле пишутся не винтиками системы и даже не ее главарями, тут забирай выше.

Этот мудрейший вывод у Левитина так же нежен и воздушен, как и у Домбровского, хотя природа левитинского театра обычно тяготеет к жирным мазкам и выпуклым знакам. Все это, повторяю, есть и в данном спектакле. Братия лагерных псов, конечно же, напоминает клоунов, правда, разных – белых и рыжих, припадочных, туповатых и витиеватых. Но все равно все они – маски. Красавица Тамара – Александра Володина-Фроленкова, актрисулька, ставшая неистовым следователем НКВД, – тоже маска, эдакая истеричная советская “этуаль”, лишь в последнюю секунду роли дающая женскую, человечью интонацию. А вот кадровичка Мадам Смерть у Кати Тенеты – персонаж более сложный, ярко театральный, не цирковой. Грузное тело в посконной униформе не гармонирует с длиннющей, какой-то “сказочной” косицей, а грубые лагерные манеры – с коровьим выражением влюбленности на лице, когда она смотрит на следователя Неймана. И уж совсем фантасмагорически звучат в ее устах ритмические периоды типа: “Все говорят, вы – человек железный. А вы – один сплошной звенящий нерв”.

Сам Зыбин – труднейшее испытание для артиста Станислава Сухарева, ибо он все время на сцене, а тексты роли по большей части состоят не из диалогов, но из монологических воспоминаний и размышлений. У Домбровского Зыбин – “волк”, зубастый и веселый. У Сухарева и Левитина он – мягкий домашний пес, который явно страдает в “не домашней” обстановке и физически, и морально. В том, что победил, вышел на волю такой нежный экземпляр, есть некий дополнительный жизнеутверждающий аккорд чисто интеллигентского свойства. Но, во-первых, упрямые страдания этого Зыбина тянутся слишком монотонно, а во-вторых, его нравственная победа выглядит какой-то экзистенциальной, весьма далекой от реальности.

Реванш по части жизненного и театрального полнокровия берет здесь артист Михаил Филиппов, который блистательно играет обоих братьев-следователей – и Неймана, и Штерна.

С его игрой, собственно, и возникает одна из ценнейших тем этого спектакля: жизнь должна победить мертвечину, даже если это жизнь не самого симпатичного индивидуума. Для начала – и в декорации Сергея Бархина холодную, серую жесть казенных дверей “побеждают” насыпанные в углах горы ярко-красных яблок и холмики теплого желтого песка, этот “привет” то ли с морских берегов, то ли с увлекательных археологических раскопок. А Филиппов тем временем устраивает на сцене давно забытый театр моментальных превращений. Только что был трусливым, местечковым следователем Нейманом, и вот, на секунду нырнув в боковую дверь, выбегает уже столичной штучкой Штерном, вальяжным, зажравшимся, насквозь порочным и страстным, оттого необычайно живым и уязвимым. Так когда-то играли в комедиях Мольера и Шекспира, в секунду меняя за кулисами не только костюм, но личину, и праздник такого театра мог по-настоящему пьянить, коль скоро его устраивали хорошие артисты. Филиппов же ухитряется менять мгновенно не только личину, а саму суть. Где у него кончается откровенное представление и начинается подлинное переживание, определить невозможно. Зато со сцены в эти моменты веет таким нескрываемым актерским наслаждением от игры и таким свободным мастерством, что тут-то и вспоминаешь “веселого волка” Юрия Домбровского. Вот куда, оказывается, “сублимировался” этот сильный и яркий человек, переживший несколько арестов и ссылок, но так и не сломавшийся!

Михаил Левитин сам написал инсценировку романа. А спектакль закольцевал чаплинским началом и концом. В прологе звучит в исполнении Елены Камбуровой песня о Чарли Чаплине на стихи Осипа Мандельштама. В финале, как бы примиряя перед течением жизни всех персонажей этой истории, режиссер сажает их перед экраном, где уходит вдаль смешной, нелепый и непобедимый человечек в широченных, мятых штанах. Можно сколько угодно пенять “Эрмитажу” на длинноты, децибелы и грубые краски. Но здесь упорно копают курганы не столь уж удаленных по времени “древностей” нашей истории и культуры. Предпочитают еще раз взглянуть на Чаплина или послушать Мандельштама, нежели оказаться на отметке около ноля.