Путь:

Театр кукол им. А.К. Брахмана

На сайте www.transcomavia.ru цены на международные перевозки лучше всех.
О грехе, страхе и печали


В театре им. Евг.Вахтангова режиссер Владимир Мирзоев поставил пьесу классика польского авангарда Витольда Гомбровича «Ивонна, принцесса Бургундская».

Так ли уж важно, что знаменитая пьеса Витольда Гомбровича написана в 1938 году? Так ли принципиальна для спектакля Владимира Мирзоева хронологическая привязка к времени первых, еще бескровных побед фашизма в Европе?

В спектакле полусказке, или фантазии, или игре снов (жутковатой, как у Гофмана), есть материальные и звуковые «меты» фашизма. Звучит бравурный, с хулиганским посвистом походный марш гитлеровцев.

Принц Кирилл (Дмитрий Соломыкин), – от скуки, раздражения или в шутку решивший жениться на болезненной и странной молчальнице Ивонне, - обликом чистый ариец, яростный и холодный, с медальным профилем, светлыми волосами, фигурой спортсмена, носит галифе, сапоги и черную майку- рубаху.

Но образцово поставленный и сыгранный вахтанговцами спектакль не только о фашизме, как социально- политическом явлении недавней истории. Он не о прошлом, быть может, - о настоящем, а более всего – о будущем или вечном. О неискоренимых в человеке комплексах неполноценности, страха, зависти, греха, уныния и скуки. (Как опасно скучает безрадостный жестокий озорник принц Филипп с фашиствующими приятелями Кириллом - Артур Иванов и Киприаном – Валерий Ушаков). Достаточно пессимистичный, спектакль о метафизике «подпольного» в человеке, о боязни разоблачения; об отторжении, погублении каждого, кто слабее или совершеннее, прекрасней «усредненного большинства». Спектакль о тайне и почве (не только социальной, но и физиологической, биологической, «медицинской»), на которой в любое мгновение может возгореться фашизм. (Отнюдь не случаен мотив садизма у Принца, пугающего Ивонну пыточными инструментами).

По Гомбровичу и Мирзоеву, фашизм продолжает быть в человеке, длится и тлеет, затаившись до времени. Пьеса, написанная давно, болезненно задевает сегодня и будет ранить долго. Это очевидно.

Торжественно - ритуально поставлен выход семьи во главе с медлительно плавной, прекрасной и тонкой, как змея, Маргаритой (Марина Есипенко), - нерасчленимый, как единое тело, нескрываемо эстетный в изысканных костюмах и просторном павильоне художницы Аллы Коженковой (который то ли ангар, в архитектурной стилистике Третьего Райха, где гитлеровцам было сподручно расстреливать «неполноценных» детей, то ли современное индустриальное безжизненное пространство с серым задымленным воздухом). Однако, стоит появиться странной, чуть ли не надмирной, с «вялым кровообращением» Ивонне, по прихоти Принца введенной во дворец, как ритуал рушится, слитность распадается, самодовольный покой исчезает. К каждому из персонажей придут тревога, беспокойство, страх всех степеней и оттенков. Не слишком сильный у плебея, истерика и дурака – короля Игнация (вахтанговский актер Леонид Громов в этой роли кажется более убедительным, живым, смешным, верным интеллектуальной пьесе, чем приглашенный – на радость зрителям и как гарантия кассового успеха - эстрадник, крикливый шоумен Ефим Шифрин). Страх – мучение, неврастеническое метание до крика и вопля (их могло быть и поменьше) – у принца, который боится воспринять от Ивонны импульс неблагополучия, недовольства собой, заразиться сомнением и страданием.

У каждого обнаружится тайна. Изящный Камергер (Юрий Шлыков) «пикантно» заболтает, грациозно «затанцует» давнее, общее с Королем преступление – изнасилование и убийство девушки-белошвейки. Страх - ужас поразит Маргариту (Марина Есипенко). Ее монолог – исповедь не о плохих стихах, которые Королева прячет от людей, а о греховных «порывах», о «пламени», что бушует в ее «пустом лоне», о желании «изгибаться, сгорая…» Огромный монолог станет актерской, жанровой, стилистической кульминаций спектакля. Все – в полную меру сил, с неистовым темпераментом, но и смеясь над героиней, над ее патетикой и пафосом. Торжественные королевские звучания актриса прерывает житейскими, плебейскими - вконец растерявшейся женщины. (Только специфический Роман Должанский, обозреватель «Коммерсанта», вообще трудно воспринимающий женскую красоту на сцене, мог отозваться грубостью в адрес актрисы, не оценить «роскошной», как сказали бы в старом театре, иронической игры, таланта и богом подаренных данных – лица, фигуры, музыкального жеста, «льющихся» и гибких, как у прима-балерины рук).

Едва ли не самое трудное было сыграть пришелицу Ивонну. У двух исполнительниц она - внешне полярно разная. Приглашенная «со стороны» девочка – вундеркинд, Лиза Арзамасова, известная по многим фильмам и спектаклям, идеально выполняет сверхсложный пластический рисунок. Ее Ивонна - полу калека на вывернутых ступнях, со скрюченными пальчиками рук, согнутой под углом спиной. (Почти «Даун»).

Молодая талантливая профессиональная актриса Мария Бердинских обликом - подросток с милым округлым личиком, лишь заторможена и медлительна сверх меры. Сходство обеих в том, что они трогательны и естественны, как дети, по детски пристально и неотступно следят за всем, что происходит. Естественностью, вниманием – вниканием Ивонна, как она сыграна обеими актрисами, до смерти пугает закованных в этикет, притворщиков - обитателей Двора. Пугает ее тайна. Когда изредка она разжимает немые губы и прозрачным, стеклянным голоском произносит короткие фразы: «Пошел вон», или «Не хочу», «Не буду», очевидно, что пришелица нормальна, разумна и у нее есть характер. У обеих актрис она прелестна. У Бердинских - нежная, тихая, молчаливая, - почти постоянно. У Арзамасовой – изредка. Но в эпизоде, когда в Ивонну требовательно всматривается разборчивый принц, мы соглашаемся с ним, что лицо ее правильно и прекрасно. Очень важно в спектакле, что бессловесная Принцесса Бургундская влюблена, что она любит. Спешит прикоснуться, прислониться к Принцу. В печальную роль допущен юмор. Ивонну, упорствующую в своей любви, неколебимо сидящую на табурет, не могут оторвать от пола, сдвинуть с места, унести от раздраженного Принца прочь, трое здоровенных мужчин.

Способность вахтанговцев воплощать самую ужасную ситуацию (вроде отрубания голов у женихов- претендентов в «Принцессе Турандот») гротескно-условно, легко, с юмором, «не отягощая», пригодилась в постановке Гомбровича. Так же как и унаследованная от первооснователя философичность, выраженная не в словопрениях, убивающих театр, а в причудливой игре ситуаций, положений, в гротескных и эксцентрических акцентах.

Одна только сцена печальна и серьезна, - смерти героини в финале. Пришелицу убивают самым пошлым образом – заставляют подавиться рыбьей костью, и не от высоко породных налима, сазана или угря, а от самого что ни на есть распростецкого карася. Впрочем так чаще всего убивают «уникумов» и в жизни.

Но вот загадка. Принц не встает нехотя, после уговоров лицемерной семьи на колени перед ложем умершей (что написано у автора). Он ложится рядом с мертвой, свернувшейся в клубочек невестой. Умирает или хочет умереть? Их обоих бесшумно покатят вглубь сцены, в сумерки небытия, предоставляя нам думать о том, что человеческая смерть ужасна, и что убивать нельзя.