Путь:

Театр кукол им. А.К. Брахмана

Вопль контрабаса

Название у последней премьеры «Сатирикона» вызывающе концертное – «Константин Райкин. Вечер с Достоевским». Идея Валерия Фокина – подарить другу и большому артисту к юбилею «Записки из подполья» - красивая, но и самоубийственная. 33 года назад они оба, тогда молодые сотрудники «Современника», уже ставили эту повесть. Тогда это было в комнате, для своих, вне плана. Спектакль «И пойду… и пойду…» нашумел сильно. Очень понравилось даже Ежи Гротовскому, ненадолго залетевшему в Москву. Сегодня – все другое: тысячный зрительный зал и народный артист, а они, по моим наблюдениям, рисковать и подскальзываться не очень-то любят. Хотя… Райкин дьявольски трудолюбив и жаден в работе, «сам себе приключения выдумывает и жизнь сочиняет», выходит на роль, как охотник с ножом на медведя. Но все равно же будут сравнивать! Вспоминать, даже если не видели. Однако мальчики, выросшие, воспитанные и возмужавшие в старые времена и на хороших руках, не из пугливых.

Начало у спектакля неожиданное и даже обескураживающее. Вход в Достоевского  как бы оттягивается, долго готовится. Есть время рассмотреть и оценить всё.

Зеркало сцены закрыто полностью, примерно там, где обычно опускают пожарный занавес. Игрового пространства до авансцены остается шагов пять. Но вместо грубого «пожарного» железа - все-таки «окна» цвета фирменно шехтелевского сукна. Тут Александр Боровский эффектно цитирует своего отца и пересоздает его идею, когда-то поразившую всех на Таганке, в спектакле «Дом на набережной» с откровенно застекленным зеркалом сцены.

Райкин выходит из зала, в «родном» костюме, с книжкой в руках. Начинает читать по-писаному: «Я человек больной… Я злой человек». Абсолютно лично, антиактерски, чем вызывает первую смутную тревогу. Дальше - скороговоркой, проглатывая окончания слов, но вычерчивая особую музыку фраз и вывертов Подпольного… залихватски меняя слова литературные на матерные и тут же «запикивая» их, как делают по телевизору «голубые воришки». На словах о том, как человек ужасно любит страдать, он вдруг проходится по авансцене походкой своего Ричарда III. На словах «даже и насекомым не сумел сделаться» одним движением руки цитирует своего кафкианского персонажа из фокинского же «Превращения». Одним взглядом, выдохом, иногда, вдруг – напомнит о великом своем отце. Откровенно общается с залом, игрив с тремя музыкантами, буквально материализовавшимися из «стены», деловит с рабочим сцены, выносящим по его просьбе столик с реквизитом и микрофон. Пробует старую мизансцену старого спектакля – говорит в угол, обиженно отвернувшись от публики («Я и прежде жил в этом углу, но теперь я поселился в этом углу»). На все эти штучки, вызовы, пристройки зал реагирует аплодисментами (ведь встреча же?), но похожими на растерянные всплески: зал еще не понял вполне свою роль в этом «хеппэнинге», но уже мучительно прислушивается… Кто-то в зале кашлянул (ненавистный для Райкина зритель!), актер желчно пожелал ему доброго здравия. Актер реагирует на любой звук из партера, ловит, ощупывает, выбирает  жертву, партнера, выуживает собеседника из кресла, ибо главное, в чем нуждается герой Достоевского, - это слушатель. Точно так же нуждается, кстати, как каждый из нас. «О чем может говорить порядочный человек с наибольшим удовольствием? Ответ: о себе».

Райкин медленно натягивает на себя кожу героя, растравляет, расковыривает в себе его раны, чтобы в следующий миг нырнуть в распахнувшуюся дверь в стене, скинуть современный пиджак и облачиться в куртку героя, как в рыцарские доспехи.

Это придуманное и продуманное начало как сжатие тугой пружины, которая дальше должна распрямиться и выстрелить, когда на сцене вдруг станет тесно от людей. На стене появятся и станут бродить неприкаянно тени. То тень Подпольного раздвоится, растроится,  задумчиво начнет мерить шагами пространство, вырастет великаном, подавив своим масштабом реального героя, а потом уменьшится и уйдет в никуда, в точку. То на стул – спиной, боком, другим боком – печально присядет Лиза, девушка, к которой насмерть одинокий, изъязвленный  донельзя жизнью герой испытывает мучительное чувство, похожее и не похожее на любовь.

Обещание встречи, концерта, эстрадных незатейливых отношений оказывается обманом, обманкой. Дальше начинается собственно спектакль и именно исповедь Подпольного. Райкин играет самоотверженно, разнообразно, смешно, страшно… Но я так и не вхожу в эту заветную дверь в стене. Сижу наблюдателем, а не соучастником и корю себя за черствость: с уважением отмечаю техничность и даже виртуозность райкинской игры (так сейчас не умеет никто, кроме него), вижу массу приложенных к делу усилий, «неизбежность логических комбинаций» Фокина, но волнения отчего-то не испытываю. Герой беспокоит меня, теребит, спать не дает, - а сердце не надрывает. «Предмет улетучивается, резоны испаряются, виновник не отыскивается, обида становится не обидой, а фатумом, чем-то вроде зубной боли». Я вижу игру, мне даже демонстрируют ее изнанку, но не слышу «наслаждения отчаяния», ужаса не испытываю от того, что «уж нет тебе выхода… уж никогда не сделаешься другим человеком». Сострадания не испытываю, без которого все больные, злые, скорбные, а то и гадкие монологи героев Достоевского просто немыслимы. «У вас все-таки болит» - вот основной его тезис. Всегда. Вы, может, и сами гаденький человек, шенапан, негодяй, но что-то у вас все-таки болит. И в этом все дело. И я вас достану.

«В других случаях, может, и правда, рукой махнешь, но это – не тот случай, ищешь и не можешь найти первопричины». Отчего всё так? И кто виноват? И кто он, этот Подпольный? Сегодня – кто?! И почему он там бьется, неприкаянный, а между нами – всё стена и стена, которую хочется побольнее прибить?! Умные люди наверняка станут мне объяснять что-нибудь про «театр представления», про то, что «так и надо». Но Райкин – это никогда «как надо». Он вахтанговец, а это «другое» представление. Его Аховым, богатым купцом и иезуитом Островского, нет-нет да и залюбуешься. Его не менее виртуозно сыгранный жлоб и старик Тодеро (в спектакле Р. Стуруа) в финале вызывал невероятную нежность. Как и его Ричард III (в спектакле Ю. Бутусова), абсолютный злодей, но недолюбленный ребенок. Как и…

Это ощущение незавершенного, недоданного впечатления сохраняется после «Встречи с Достоевским» долго. Вызывает недоумение, обижает, мучит. Потом являются две догадки, одна – приятная, другая не очень. Какая вернее, станет ясно, думаю, к концу сезона, когда Райкин отыграет спектакль раз тридцать. Почему я так уверенно надеюсь? Потому что хожу со своей обидой неделю («существо на двух ногах и неблагодарное»!),  а потом попадаю почти случайно в Центр на Страстном, где Райкин закрывает фестиваль моноспектаклей «SOLO» своим «Контрабасом».

Пьесу Э. Шмитта, умеющего написать первоклассному актеру первоклассную роль, поставила Елена Невежина 10 лет назад. Так долго спектакли не живут, может, и играются, но тащатся обычно к финалу, как дроги с мертвым телом, – это по мнению самого Райкина. Всегда легко расстающийся со старыми спектаклями в пользу новых, он мнение это высказывал публично не раз. Что касается «Контрабаса» (видимо, понимая, что есть тут некоторое противоречие), он как правило, отшучивается: его играть удобно, поэтому и не снимаю; спектакль в театре вроде бы идет, а труппа вроде бы отдыхает. Удобно-то удобно, но работа эта адова, и вряд ли кто-нибудь, кроме Райкина (и из его поколения, и, тем более, старше) на такую работу подпишется. Два полных часа без антракта, один как перст на сцене, с пультом от музыкального центра в руках, десятком ящиков пива и контрабасом, на котором можно поиграть, за который можно подержаться, но и только. Плыть в тексте - одному. Брать зал за глотку – одному. Так что «испытание Достоевским» у Райкина уже было.

В общем, шла я на «Контрабас» с большим опасением. Тем более что на премьере (чего уж теперь таить?), 10 июля 2000 года, спектакль мне понравился… не очень. Он был слишком ровен – при том, что Райкин играл энергично. Монотонен, монохромен - при том, что Райкин носился по сцене вихрем. В спектакле звучало много хорошей музыки в хорошем исполнении, но я задыхалась от этого «сумбура вместо». Смешной, нелепый маленький контрабасист (подтяжки, рыжие сандалии, живот-мячик, свистящие шипящие, еврейский акцент), постоянно пил пиво, объясняя это «сумасшедшей потерей влаги» во время концерта. Вот тут иллюзия была так сильна, что минут через 20 нестерпимо захотелось из зала выскочить. Вернуться – конечно, но все-таки выскочить и забежать.

10 лет спустя было даже странно, что впечатление - неизмеримо сильнее, а я вижу то, что мечтала увидеть тогда на премьере. Плотно затканный смыслами текст. Сотни оттенков настроения. Бездну переживаний, и страхов, и комплексов. Чередование и сплетение сюжетов как мелодий. Теоретически в контрабас можно «вписать» виолончель, а дальше - альт, а дальше - скрипку и скрипочку-пикколо, так и в спектакле существовали, менялись, сталкивались, обнимались сюжеты в сюжете.

Перед нами был чисто чаплинский герой (а значит, и гоголевский, и достоевский), который может и растрогать до слез, и довести до белого каления. «Я человек больной… Я злой человек», - мог бы сказать о себе не только Подпольный, но и Контрабасист. Не случайно у обоих нет имени. В принципе, каждый из нас мог оказаться на их месте. Абсолютное одиночество. Несчастная любовь к Сопрано, которая способна заметить тенора, но не умеет оценить контрабасиста, играющего «в углу». Почти мистическая связь музыканта с инструментом, человека с контрабасом. Тоска недовоплощенного таланта, мука бесталанности, сознающей свою ущербность. Гимн великой силе искусства, которая утешит и осчастливит любого. Смешнейшая история. И такая трагичная… Кроме того, маленький Контрабасист оказался, благодаря Шмитту, талантливым музыковедом! Так что мы и немало образовались во время спектакля: стали отличать Шуберта от Шопена, услышали изящество Сен-Санса и мощь Верди, задумались о том, можно ли и как любить Вагнера… Если бы мне сказали такое, я бы не поверила. Может быть, так бывает только с моноспектаклями?

А на «Вечере с Достоевским» мне было интересно, но… холодно. «Холодно, как всегда у Фокина», - пожимают плечами коллеги. Среди них и те, кто режиссуру Фокина не любит, и те, кто любит, но не считает холодность недостатком, только манерой. Но сказать «холодно, как всегда у Фокина» - это банальная правда. Когда у Фокина играли Виктор Гвоздицкий и Алексей Девотченко, все болело. Когда играют Виталий Коваленко, Марина Игнатьева, Янина Лакоба внутри полыхает огонь. Да и Райкин, скажем, в фокинском «Монументе» Э. Ветемаа, еще «Современнике», играя негодяя, был холоден, да не так, как все.

В общем, непредвиденное, но к месту оживленное впечатление от «Контрабаса» очень меня вдохновило. «Лучшее отмирает, потому что ему противостоит дух времени», - горько резюмирует Контрабасист. Оказывается, это неправда. Просто не все в настоящем театре делается и рождается быстро. Но все-таки делается и рождается. Тем более, в моноспектакле, где актеру (даже такому неутомимому, как К. Райкин)  надо обжиться, расположиться, распределиться. Остыть от репетиций и воспламениться от зрителей. И тогда, возможно, мы услышим настоящий «вопль контрабаса» и в «Вечере с Достоевским». «Осталось еще время и вера».